Александр Мисуркин — о жизни на МКС, полетах на Марс и частных космодромах

Фото: Роскосмос

НИА "Нижний Новгород" - Инна Королева

«Если вдруг — вы им скажите, я готов». Так Герой России, летчик-космонавт Александр Мисуркин ответил на вопрос о возможном возвращении в космос. В Нижний Новгород он приехал на съемки научно-популярного шоу «Путь в профессию» (12+). В эксклюзивном интервью НИА «Нижний Новгород» Мисуркин рассказал, чего боятся космонавты перед выходом в открытый космос, что он думает об освоении Марса и какие условия необходимы для развития частной космонавтики в России.

«Снимаю шляпу»: как на МКС заметили утечку

— За три полета вы провели в космосе почти год. Какие нештатные ситуации на орбите запомнились больше всего?

— Меня особенно восхитило, как мой командир экипажа Павел Владимирович Виноградов смог заметить зарождающуюся серьезную проблему раньше автоматики и специалистов Центра управления полетами. Причем просто глядя в иллюминатор.

На станции есть жизненно важная система терморегулирования. В контуре американского сегмента теплоносителем служит аммиак, и из этой системы началась утечка. Виноградов увидел ее признаки — буквально мельчайшие частицы за бортом — и понял, откуда они и что это системная проблема.

Как он сумел это разглядеть среди всего того, что можно увидеть за иллюминатором? Снимаю шляпу. Тогда и я усомнился, и Крис Хэдфилд, командир экспедиции. Но через несколько часов ЦУП подтвердил, что Виноградов прав. Коллегам пришлось в течение суток подготовиться к выходу в открытый космос, чтобы провести ремонт.

Меня до сих пор поражает, как Виноградов выделил едва заметный сигнал на фоне визуального шума. Он глубоко понимал физические процессы в системе и сумел сопоставить детали, которые другим ничего не сказали. Мне кажется, сейчас, когда мы говорим об искусственном интеллекте, это особенно важный пример: человеку тоже нужны фундаментальные знания, чтобы принимать решения по неполным данным.

— А что для вас самого оказалось самым сложным за месяцы на орбите?

— Самым сложным и неожиданным было то, к чему ты не готовился. Работу на станции мы много раз отрабатываем на Земле: знаешь, где гайки крутить, где программное обеспечение устанавливать. А вот что делать, если перестал получать удовольствие от еды? Или если тебя напрягает гигиена, потому что там нет привычного душа?

Приходится искать ответы уже в полете: наблюдать за собой, понимать, сколько сил отнимает то или иное неудобство и как с ним справиться. Но это было и самым интересным. В конце полета ешь с ложки творог и спрашиваешь себя: «А тебе вкусно? Или ты ешь, потому что надо?» И когда понимаешь, что вкусно, радуешься: значит, за эти месяцы сумел наладить отношения с этим непривычным миром. А потом спрашиваешь себя, хочется ли сюда еще, и понимаешь, что уже немного скучаешь.

«А вдруг я испугаюсь?»

— Вы четыре раза выходили в открытый космос; один из выходов длился 8 часов 12 минут. Что чувствовали перед первым выходом? Было страшно?

— Передо мной выходил Роман Романенко, и я слышал, как командир восхищался качеством его работы. Я подумал: у меня просто нет шансов отработать хуже. Три выхода в первом же полете — значит, тебе доверяют. Если облажаешься, как потом людям в глаза смотреть? Это давило.

И еще я понимал: я привык жить внутри станции, а теперь открою люк и окажусь снаружи. Как на это отреагирует психика? А вдруг сильно испугаюсь.

Но когда начинается работа, все расписано по шагам и по времени. На связи специалист, который ведет тебя по операциям. Ты уже не думаешь о страхе — думаешь, успеешь ли сделать все как надо. По-настоящему оглядеться я смог, наверное, только во время второго выхода, когда появилось несколько минут перевести дух. Во время самого первого выхода на такие впечатления просто не оставалось времени: каждая операция рассчитана буквально по секундам.

Позже я понял еще одну вещь: в вакууме оказываешься до того, как открыл внешний люк. Шлюзовую камеру разгерметизируют, а ты видишь, что скафандр держит давление. Есть время привыкнуть. Потом открываешь люк — здесь вакуум и там вакуум. Если карабины проверил, оба фала на месте, освобождаешь голову от лишних мыслей и работаешь.

— Чего вам сильнее всего не хватало в космосе? А после возвращения на Землю — из космической жизни?

— В космосе скучал по бадминтону. Для меня это жизнь, способ разгрузки, возможность поддерживать форму. Вот мы сейчас разговариваем, а я уже жду завтрашней тренировки. А на Земле не хватает возможности посмотреть на нашу планету из купола станции. Это дорогого стоит.

— Когда вы смотрели на Землю, что заставляло задуматься больше всего?

— Мы ведь в буквальном смысле созданы из звездной пыли. Когда-то появились первые звезды, в них формировались тяжёлые элементы, а спустя миллиарды лет возникли Земля и мы. И ты, собранный из этой звездной материи, смотришь на планету и думаешь: как из всего этого сложились такие сложные структуры?

А еще видишь атмосферу — тоненькой пленочкой вокруг Земли. Вместе с другими условиями она делает нашу жизнь возможной. Как возникла такая сложная и хрупкая цепочка? Случайно или за этим есть какой-то замысел? Существуют ли другие подобные миры? В обычной жизни редко задаешь себе такие вопросы, а там, глядя на Землю со стороны, они возникают сами собой.

Луна, Марс и частная космонавтика

— Отец Илона Маска Эррол Маск во время приезда в Нижний Новгород высказывался за то, чтобы человечество сначала сосредоточилось на Луне. Вы согласны? Что мешает полету на Марс?

— Скорее всего, отсутствие острой необходимости. Все определяется мотивацией. Я бы, конечно, хотел полететь на Марс, но какую цивилизационную необходимость делать это прямо сейчас мы можем назвать? Не хочу даже представлять, что должно заставить нас резко ускориться, когда у нас есть обжитая Земля. Вкладывать огромные ресурсы только ради ускорения этого процесса, когда нет насущной необходимости, на мой взгляд, не нужно.

Луна выглядит логичным первым шагом. На МКС при необходимости можно начать возвращение на Землю сравнительно быстро, есть расчетные возможности для посадки. При полете к Луне все сложнее: на траектории полета нельзя просто развернуться и немедленно вернуться. А если ты уже на поверхности, возвращение тоже займет время. Значит, и экипаж, и техника должны быть гораздо более автономными. Для Марса эти требования возрастут многократно. Поэтому логично сначала потренироваться на нашем спутнике, а потом устремлять взор к Марсу.

— В Нижегородской области собирались построить частный космодром для туристов. Компания «Космокурс» разрабатывала многоразовую суборбитальную ракету, но в 2021 году проект закрыли. Как вы относитесь к идее частных космодромов в России?

— Мне кажется, частная инициатива нередко работает гибче и быстрее реагирует на изменения. У государства другая роль: задавать правила игры и отвечать за безопасность.

Частному бизнесу нужно дать прозрачную картину: что можно, что нельзя, какие будут расходы, риски и потенциальный спрос. Тогда можно просчитать экономику проекта и понять, есть ли у него будущее.

— Космические туристы не обесценивают профессию космонавта? Вы ведь сами командовали коммерческим полетом к МКС в декабре 2021 года.

— Это все равно что командиру воздушного судна бояться, будто пассажиры, которые поднимаются на борт, обесценивают его работу. Ведь от того, что самолетом летают пассажиры, работа экипажа менее профессиональной не становится. Я не переживаю на этот счет. Наоборот, приветствую, что в космос попадает все больше людей. Это естественный ход событий.

— Почему среди космонавтов по-прежнему намного меньше женщин, чем мужчин?

— Думаю, прежде всего из-за стереотипов в обществе. Девчонки, наверное, реже допускают мысль, что тоже могут полететь в космос. Мне рассказывали, что женщины сталкиваются с предубеждением в инженерных и технических профессиях, и меня это всегда расстраивает. Космонавтика беспристрастна в своих требованиях. Зачем же людям быть пристрастными? Такие стереотипы скорее останавливают девочек, чем поддерживают.

«Мне нужно было понять, мое ли это небо»

— Вы решили стать космонавтом в 14 лет, а первый полет состоялся через 21 год. За это время хотелось отказаться от мечты?

— Не было момента, когда я бы понял, что ошибся с выбором. Но этот 21 год — не так, что ты каждый день с этой целью спишь и видишь. Скорее, был генеральный план, который стоял где-то на полке в голове.

Сомнения появились после окончания училища, в 1999-м — начале 2000-х. На пятом курсе мы почти не летали: не было керосина, занимались «трудотерапией». Шла вторая чеченская кампания, и я думал, не уйти ли туда, где прямо сейчас нужнее.

Примерно тогда я оказался в Троице-Сергиевой лавре. Узнал, что можно попросить совета у архимандрита Кирилла. Пришел рано утром, там уже была очередь. Меня провели к его келье. Я что-то говорил, даже не был уверен, что он понимает суть моего вопроса. Он с улыбкой дал мне леденцов и ничего не ответил. А через пару дней пришло письмо: «Молись Богородице, оставайся там, где ты есть». Для меня это стало знаком — перестать метаться и остаться. Позже трудности, конечно, тоже бывали. Но сядешь в кабину, взлетишь, выйдешь за облака — и снова понимаешь, почему выбрал этот путь.

— В юности вы прибавили себе два года, чтобы попасть в планерный аэроклуб. Сейчас посоветовали бы кому-то повторить этот поступок?

— Вряд ли. Прибавлять себе возраст было рискованным решением, и повторять его я бы не рекомендовал. Но я точно понял, как важно попробовать профессию на практике. Нас в аэроклубе начинало человек десять. Один парень после первого полёта вышел и сказал: «Это не мое». Больше мы его не видели. До реальной летной практики дошли далеко не все.

Когда мы выбираем профессию, рисуем себе ее образ. И большая печаль, если он потом не совпадает с реальностью. Мне нужно было понять, мое ли это небо. Даже с довольно четким планом я спрашивал себя: идти в летное училище, попробовать путь через Бауманку или вообще поступить в Рязанское училище ВДВ? Прислушался к себе и понял: лётный путь мне ближе. Но понять это смог, потому что уже попробовал.

— Что бы вы посоветовали нижегородскому школьнику, который сегодня хочет стать космонавтом?

— Сегодня все проще: заходишь на сайт Центра подготовки космонавтов и находишь требования к претендентам. Это не только физическая подготовка, но и экзамены, история отечественной и мировой пилотируемой космонавтики, психологические тесты, медицина.

Первое — учиться. Как говорил наш командир полка, все в жизни надо делать на 110 процентов. Инструкторы говорили: «Все, что ты знаешь на земле на пять, в воздухе знаешь на три». В стрессе это особенно заметно. Но одного желания мало. Психологи на отборе обращают внимание на готовность учиться и переучиваться, умение работать в команде и в стрессовых условиях. А еще очень важно учиться работать в команде и справляться с напряжением. Мне кажется, этому хорошо помогают командные виды спорта.

— И что же самое трудное в профессии космонавта?

— Четко увидеть свою внутреннюю мотивацию, понять, чего ты хочешь в жизни. Не все космонавты с детства об этом мечтали. Кто-то приходит с неглубокими представлениями о профессии. Чем больше разрыв между тем, что тебя действительно интересует, и тем, чем приходится заниматься, тем тяжелее даются подготовка и полет.

А если путь выбран правильно, сложности воспринимаются как интересные задачи. Да, где-то надо напрягать мозги, проходить тренировки по выживанию, прыгать с парашютом. Это непросто, но фантастически интересно. Для меня это не набор испытаний, которые нужно перетерпеть, а часть работы, которую любишь. Но самое главное — понять, что именно тебе интересно. И относится это не только к космонавтике.

«Жизнь там тоже есть»

— В 2022 году вы ушли из отряда космонавтов. Было трудно перестроить жизнь?

— Честно говоря, у меня нет ощущения, что чего-то не хватает. Мой коллега Фёдор Николаевич Юрчихин однажды сказал: есть космонавты, которые живут по расписанию, а есть те, кто сам его формирует. Я отношусь ко вторым. И в отряде старался влиять на свое расписание, и после ухода из Роскосмоса стараюсь заниматься тем, что мне интересно и на что я могу повлиять. Поэтому сам переход из профессии не стал для меня тяжелым переломом.

А вот одному старшему коллеге решение закончить карьеру далось болезненно. Через какое-то время мы встретились в коридоре. Я спросил: «Ну как там?» Обычно это вопрос о космосе, а тут — о жизни после него. Он ответил: «Знаешь, Саш, нормально. Жизнь там тоже есть». Для него это был серьезный барьер. У меня переход получился более бесшовным: я понимал, чем буду заниматься.

— Сейчас вы готовите книгу «Пилотируемая космонавтика XXI века. Начало» (6+). В проекте участвуют более 30 человек, объем издания — больше тысячи страниц. Для кого она?

— Это научно-популярная энциклопедия: хронологическое описание пилотируемых космических полётов XXI века. Мы старались сделать ее интересной не только специалистам. В частности, тем, кто задумывается о профессии космонавта и хочет понять, как устроена жизнь на орбите, над чем работают экипажи, какие задачи решают и что случается, когда все идет не по плану.

Но есть и другая задача — сохранить историю космонавтики. Информации становится все больше, и в океане единиц и ноликов подробности полётов могут потеряться. Останутся даты старта и посадки, состав экипажа. А хочется сохранить саму историю. Думаю, книга пригодится и тем, кто работает в отрасли.

— А если вам все-таки предложат снова отправиться в космос, согласитесь? Какой полет вас интересует?

— Все зависит от цели. Если бы меня интересовал просто сам полет, я бы не уходил из отряда. Но мне важно понимать, какой толк от работы там. Например, если закончатся наземные испытания нового пилотируемого корабля и понадобится испытать его в полете, я бы, конечно, согласился.

Хотелось бы, разумеется, и на Марс. А если говорить о более реальной перспективе — на корабле «Орел», который еще разрабатывается. Если его доведут до летных испытаний, пока я буду в форме, и вдруг предложат участвовать, буду рад. Понимаю, что вряд ли станут искать ветеранов: подготовка космонавтов идет под задачи будущих программ.

Но если вдруг — вы им скажите, я готов!

Научно-популярное шоу «Путь в профессию» организовано при поддержке Минобрнауки России в рамках Десятилетия науки и технологий.

Фотографии: Роскосмос.