Александр Рогоза: «Я пишу не о маньяках, а о расследованиях»

Фото: Александр Воложанин

НИА "Нижний Новгород" - Мария Орлова

На недавней Нижегородской книжной ярмарке журналист и писатель Александр Рогоза представил две документальные книги — «Фишер. По следу зверя» (18+) и «Спесивцев. Мама знает. Настоящая история серийного убийцы» (18+).

Корреспондент НИА «Нижний Новгород» знакома с Рогозой много лет — ещё с тех времён, когда он писал о музыке, рок-культуре и социальных темах. Теперь одна из главных тем его работы — реальные уголовные дела и истории серийных убийц. При этом сам Рогоза подчёркивает: его книги не столько о преступниках, сколько о расследованиях, людях, которые их вели, и тех, чьи жизни оказались разрушены преступлениями.

Мы поговорили о том, почему журналиста затягивает тру-крайм, как работать с десятками томов уголовных дел, не романтизирует ли этот жанр преступников и почему после каждой криминальной книги Рогоза старается написать детскую.

«Мне хочется понять, где происходит расчеловечивание человека»

— Александр, как ты вообще пришел к жанру тру-крайма и стал писать книги?

— Я 30 лет был журналистом общего жанра. Когда переехал в Москву, работал в региональном отделе «КП»: мы заказывали и дорабатывали тексты из региональных редакций, а если они не справлялись, нас отправляли на место.

В одном из регионов, которые я курировал, произошло убийство пяти человек — женщины, её пожилой матери и троих детей. Я приехал туда и в итоге почти неделю провёл на месте. Мне удалось добыть много фактуры, которой больше ни у кого не было. Мне тогда сказали: «Саш, давай, пробуй, оставайся».

Так и начал работать именно криминальным корреспондентом. Не скажу, что сразу всё получалось, но интерес к этой тематике, видимо, был у меня с детства — как у многих, кому нравились детективы. Мне интересно было оказываться внутри истории, идти параллельно со следствием, искать людей, зацепки, что-то анализировать.

И ещё мне нравился сам процесс поиска. Ты находишься в полях, бегаешь, ищешь людей, выясняешь факты, которых нет у других, и понимаешь, насколько они важны для общей картины. В этом был и определённый адреналин.

— А что сегодня удерживает тебя в историях о серийных убийцах: желание расследовать преступление или попытка понять природу человека?

— Книги для меня — это возможность посмотреть на историю изнутри. Я знаю, к сожалению, как иногда работают наши коллеги: бывает, что человек просто сидит на диване и начинает что-то выдумывать. В историях о серийных убийцах таких выдумок очень много, особенно это последствия 90-х, когда никаких нормальных правил фактически не было и таблоиды могли сочинять что угодно.

А мне хочется погружаться в историю и понять, где происходит расчеловечивание человека. Он растёт в обычной семье, воспитывается, вроде бы не маргинал — и вдруг начинает фантазировать об убийстве людей. Как это происходит? Мне до сих пор интересно это понять.

Кроме того, каждый случай отличается от другого. Есть типовые вещи, но всегда находятся какие-то нюансы. Поэтому для книг я выбираю персонажей, которые лично мне интересны и в которых мне хочется разобраться.

Два дела, которые зацепили автора

— Тогда почему именно Головкин (Фишер) и Спесивцев? Из множества известных и не очень известных маньяков.

— В юности я много слушал рок и когда-то читал биографию Армена Григоряна из группы «Крематорий». Запомнилось, что он учился в одном классе с будущим серийным убийцей Сергеем Головкиным («Фишер»).

Потом начал читать, что делал Головкин, и понял, что эта история меня по-настоящему пугает. Но при этом у меня появилась возможность поговорить с Григоряном. Я позвонил ему, и мы разговаривали полтора-два часа. Мне было важно не просто получить комментарий, а через его воспоминания показать читателю среду, в которой они росли: 60−70-е годы, отношения между мальчишками, их интересы.

В итоге Григорян даже сказал мне, что понял: я в теме и не задаю глупых вопросов просто ради хайпа. Для меня это было важно.

Со Спесивцевым получилось немного иначе. Здесь меня заинтересовала сама конструкция истории: серийный убийца, которому помогала родная мать. Это редкость. Ещё зацепили мифы, которые успели возникнуть вокруг этой истории. Например, существовала легенда, что его мама якобы работала помощником адвоката, имела доступ к уголовным делам и приносила домой фотографии расчленённых тел, которые показывала сыну ещё в детстве. Когда я начал разбираться и проверять это по документам, выяснилось, что это миф.

И именно такие вещи заставляют меня браться за историю: когда байка становится фактом и начинает кочевать из одной публикации в другую, хочется остановиться и проверить, как всё было на самом деле.

— Ты прочитал 95 томов дела Фишера. Что оказалось тяжелее: документы или разговоры с людьми?

— Когда погружаешься в такое дело, происходит очень серьёзный психологический прессинг. Ты читаешь и думаешь: как такое вообще возможно?

Есть подготовительный этап: документы, интервью, обработка материала. А потом начинается работа над чистовиком — обычно около двух месяцев, когда ты просто погружаешься в историю. В какой-то момент уже понимаешь, что надо от этого быстро отделаться, иначе крыша поедет.

С «Фишером» было тяжелее, потому что это была первая такая книга. Со «Спесивцевым» уже немного проще — Фишера я пережил. Хотя лучше не становится: сейчас я работаю над третьей книгой, и там такая жесть, что она ещё тяжелее.

А документы иногда воздействуют сильнее всего именно своей сухостью. В уголовном деле всё описано канцелярским языком. Но ты понимаешь, что за этими сухими формулировками стояли реальные мучения и смерть. И эта безэмоциональность бьёт сильнее, чем если бы кто-то рассказывал всё в красках.

— А как ты решаешь, нужно ли разговаривать с родственниками жертв?

— Мне вообще не очень хочется лезть к этим людям. У родителей мальчиков, погибших от рук Фишера, очень сложные истории. Кто-то ушёл в религию, кто-то буквально сошёл с ума. Мне не хочется заставлять их снова погружаться в то, что они пережили.

На одну встречу пришёл мужчина примерно нашего возраста и сказал, что был другом детства одного из погибших мальчиков. Потом я созвонился с его братом и узнал, что семье фактически нечего было хоронить. Им отдали кусок рубашки, пропитанный кровью. Они даже не могли провести полноценные похороны близкого человека.

В книге о Спесивцеве есть история дочери одной из его жертв. Ей было четыре года, когда мама ушла из дома и не вернулась. Она сама хотела говорить об этой истории. Для неё это было очень важно. Она единственная из потерпевших, кто даже спустя годы пыталась добиться, чтобы их признали потерпевшими.

Когда останки её матери удалось идентифицировать с помощью ДНК, ей выдали несколько косточек — всё, что осталось. И она рассказывала, как хотела похоронить маму в белом гробу, провести церемонию, попрощаться с ней. Меня эта история очень потрясла. Человек для того, чтобы завершить этот обряд и проститься с собственной матерью, прошёл через такой ад.

Вот когда я погружаюсь в истории этих людей, я просто не могу относиться к ним как к фону для истории о маньяке.

Рождаются или становятся?

— После двух книг ты приблизился к ответу на вопрос, серийными убийцами рождаются или становятся?

— У меня выработалось определённое отношение. Мне кажется, что изначально какие-то особенности есть у очень многих людей. Но под воздействием каких-то факторов человек в какой-то момент сам себе начинает разрешать идти в эту сторону. И это не обязательно какое-то внешнее насилие. При этом я думаю, что есть много людей, которые потенциально могли бы стать маньяками, но ими не стали. Возможно, они реализовали себя в совершенно другой сфере.

Мне рассказывали психиатры о таком понятии, как сублимация: когда негативная энергия перерабатывается в чём-то другом. Произошло что-то плохое — человек пошёл в спорт, в музыку, в какую-то деятельность.

Я всё-таки склоняюсь к тому, что серийные убийцы рождаются с чем-то, что отличает их от других людей. Но дальше многое зависит от того, как это реализуется.

Как рассказывать о маньяках и не делать их героями

— На твой взгляд, что читатели, зрители ищут в историях о маньяках? Почему люди вообще добровольно смотрят такие фильмы или читают книги, от которых им страшно, мерзко и тревожно?

— Мне кажется, у разных людей разные причины. Кто-то пытается убедить себя, что он в безопасности. Кто-то ищет ответы и думает: «Вот я бы выследил», «я бы поняла».

Но проблема в том, что, даже находясь рядом с серийным убийцей до того, как всё вскроется, люди часто не подозревают, насколько всё сложно и страшно.

И мне кажется показательной аудитория таких историй. На встречах процентов 90−95 слушателей — девушки, причём молодые. Возможно, это действительно связано с тревожностью: через такие истории человек пытается понять опасность и научиться её распознавать.

— Но тогда получается парадокс. Человек включает тру-крайм, чтобы разобраться в опасности, а индустрия иногда сама превращает преступника в медийную фигуру.

— Тру-крайм — это документальный жанр. Настоящее преступление — это настоящая история, а не художественный триллер с допущениями. Некоторые почему-то путают тру-крайм с триллером.

Я как раз за документальные проекты. Когда в них находят живых сотрудников следствия, участников расследования, когда люди сами рассказывают, как всё происходило, это даёт истории вес. Ты понимаешь: это не где-то далеко и не выдуманный сюжет — это действительно было.

Меня, например, очень раздражают подкасты, которые я слушать не могу. Там часто просто пересказ Википедии, но при этом очень странная тональность: люди начинают стебаться, легко и с каким-то задором рассказывают, как убивали людей.

Многие используют известных маньяков просто для привлечения внимания. Но художественное произведение — это художественное произведение. Например, сериал о Фишере (18+) очень сильно сделан по мотивам реальной истории, но это не документальный фильм. Там есть ляпы, и следователи этот сериал не любят, потому что понимают, что всё было совсем не так.

С другой стороны, когда говорят о Фишере, например, особенно в столичном регионе, практически все понимают, о ком речь. Ими раньше даже детей пугали.

Это сразу даёт контекст, и телевизионщикам проще продать такой продукт. Но при этом они должны понимать, что несут определённую ответственность.

В «Фишере» мне хотелось рассказать историю каждого мальчика, который стал жертвой. В материалах уголовного дела было много информации о них: кем они были, как жили, что происходило до трагедии.

Мне важно, чтобы читатель понимал: это не просто статистика — «11 мальчиков». Это реальные дети. У каждого была своя жизнь, свои интересы, свой потенциал. И когда ты понимаешь, что перед тобой не цифра, а конкретный человек, отношение к преступлению совершенно другое. Уже невозможно воспринимать убийцу как какого-то романтического персонажа.

После выхода книги о Фишере мне начали писать его фанатки и обвинять меня в том, что я неправильно о нём рассказываю. Они говорили: зачем вы пишете, что он чудовище, почему не объясняете, что он был жертвой обстоятельств, что его якобы избивали одноклассники.

Но в деле об этом вообще ничего нет. На допросах он никогда не говорил, что совершал преступления потому, что его кто-то обижал. Поэтому я не считаю правильным объяснять его поступки таким образом.

Моя задача как автора — показать, что эти люди не заслуживают сочувствия и что не надо пытаться оправдать совершённое какими-то обстоятельствами.

Я не отношусь к ним как к интересным персонажам. Я читаю дело и поражаюсь тому, насколько хитрыми могут быть люди, которые ради получения удовольствия устраивают такие вещи.

Психиатры, с которыми я разговаривал, объясняли, что для некоторых преступников тот адреналин, который они получают в процессе убийства, становится чем-то вроде дозы. Человек подсаживается на это ощущение, а потом ему требуется всё больше и чаще.

Но мне важнее другое: я не хочу придумывать психологические объяснения там, где их нет в материалах дела.

— Ты говоришь, что твои книги — не столько о маньяках, сколько о тех, кто их ловил. Почему для тебя это важно?

— Для меня это одно из главных направлений в этих книгах. Я очень глубоко внутренне романтизирую и преклоняюсь перед людьми, которые занимались расследованием. Они работали на стыке эпох, в распад Советского Союза и в начале 90-х. Очень тяжёлое время, опасная работа. Один из оперативников рассказывал, что им могли выдать паёк — условно говоря, несколько десятков или сто яиц, полученных по бартеру, — и это всё, что у тебя есть на месяц. Хочешь — иди продавай. Я специально заставлял их рассказывать в главах о том, как они тогда жили.

Меня поражает вопрос: почему они вообще оставались на своих местах и продолжали ловить этих преступников? Мне хочется, чтобы эти люди были героями истории. Чтобы после выхода книги они могли понять: то, что они тогда делали, было важно и они делали всё правильно.

«После каждой криминальной книги я стараюсь написать детскую»

— У тебя ещё есть детская книга «Добруши и Кошули» (6+). Как уживаются в одном человеке криминальная журналистика и детская сказка?

— Для меня детские книги — это антистресс. Я пытаюсь на время переключиться, выдумать какой-то другой мир, приключения, которые меня увлекут. Наверное, я неосознанно пытаюсь заместить всё плохое какой-то выдуманной историей и на время уйти в неё. Такой аутотренинг.

Причём детская книга у меня была первой. Сначала я написал «Добрушу и Кошулей», а уже потом решил писать документальные книги.

После каждой криминальной книги я стараюсь написать детскую. Есть продолжение «Добруши», которое сейчас ждёт выхода. Мне кажется, оно намного сильнее первой части.

Это добрые книги про волшебство. Хотя они и про наш мир, там бывают страшилки — детям тоже нужны какие-то страшные истории. Но мне хочется, чтобы родители читали эти книги, а дети были в другом мире.

— Что сложнее: писать документальный тру-крайм, когда перед тобой 95 томов уголовного дела, или придумывать сказку, где ты сам решаешь, что произойдёт?

— Конечно, документальную книгу. Там ты должен постоянно следовать фактам, перепроверять себя, нырять обратно в материалы и писать конкретную историю. А в сказке ты бог: куда повернёшь, туда всё и пойдёт. И сказка, конечно, пишется намного быстрее.